Пение не поможет…  

(спасибо Мимозочке за коллаж)

Насмешливый голос хлестнул сильней пощечины.
- Пение не поможет, когда Вас будут пороть на конюшне.
Прикрываю глаза, чтобы мой мучитель не заметил в них боль. Сколько ещё он будет меня терзать? Сколько ещё я смогу прятать свой страх под вежливой улыбкой?
Лучше бы сразу ударил. Уничтожил. Растоптал. Чтобы больше не томиться в мерзком ожидании. Чтобы не гадать, глядя в потемневшие серые глаза: - Почему он, умный, добрый, смелый, смотрит на меня с презрительной гадливостью, как на скользкую змею.
Боль и обида сливаются воедино и выплескиваются в лицо ухмыляющегося барона.
- Как прикажете, барин. Мне немедля на конюшню идти или вечером пороть прикажете? – голос звучит спокойно и твердо, словно не мой. Страх, вечно висящий Дамокловым мечом, исчез. На душе легко и весело, словно у солдата, идущего в последний бой.
Беспечно разглядываю бросившего ухмыляться барона. Он молчит и нервно теребит расстегнутый ворот своего мундира. Внезапная догадка озаряет меня и, усмехнувшись, я доверительно сообщаю:
- Ваш батюшка ни о чем не узнает. К чему его огорчать.
Владимир бледнеет. Звучные слова «убить взглядом» больше мне не кажутся красивой фразой. Попятившись, лишь сейчас понимаю, что обвинила барона в трусости. Раскаиваться поздно. Вызов принят. Сил едва хватает, чтобы не отводить глаза от чеканящего ответ Владимира:
- Вы правы. Пришла пора поставить Вас на место. Через час приходите на конюшню, - он пренебрежительно окидывает взглядом мой розовый наряд: - И наденьте что-нибудь попроще.
Скрывая набежавшую дрожь, картинно киваю. Как же, хозяин не хочет портить своё добро.
- Не извольте сомневаться. Я исполню Ваш приказ, барин!
В горле першит, но я не подаю вида. Осознание случившегося придет потом, а сейчас надо выйти из гостиной с гордо поднятой головой. Барон может пугать меня, унижать, может засечь до смерти, но он не увидит страха на моем лице.


Я слишком многого ждала от нынешней поездки в Петербург. В деревенской глуши столица виделась волшебным праздником, полным радости, веселья, новых встреч. Но с самого начала всё пошло не так. Унылый дождь не позволил разглядеть прелестей столицы. Городской дом встретил неприветливо. Нас не ждали, и в гостиной было холодно. Незнакомый слуга доложил уставшему Ивану Ивановичу, что молодой барин час назад уехал в маскарад и едва ли вернется до полуночи. Следовало облегченно вздохнуть, радуясь отсутствию моего мучителя, но на душе стало ещё тоскливее. Словно всю дорогу мне хотелось увидеть именно его.

Прогоняя глупые мысли, я поднялась наверх и отыскала теплую шаль для продрогшего Ивана Ивановича, попутно услышав, как слуги судачат: - Старый барин приехал и мамзелю свою привез. Молодой не обрадуется. Не любит он Аньку. Станет хозяином, покажет ей почем фунт лиха.

Лестница поскрипывала под ногами, вторя противному говорку. Ничего нового не сказано. Отчего же так больно?

Камин в гостиной растопили. Иван Иванович согрелся под пледом, выпил любимого бренди и, повеселев, в сотый раз заговорил о театре, о ролях и о том, какая слава меня ожидает. Я кивала, с тревогой думая, что могу не оправдать его надежд. И что тогда? Мой благодетель уверен, что вырастил великую актрису, а я обычная и хочу обычного счастья: муж, семья, дети. Куча маленьких ребятишек, как у Вариной сестры, к которой мы намедни заглядывали в гости. Вспомнив ораву чумазых малышей, налетевших на меня со всех сторон, я замечталась и пропустила вопрос своего благодетеля.

Иван Иванович был терпелив и повторил ещё раз:
- Аня, ты совсем бледная, а завтра надо выступать. Выпей горячего чая.
Я кивнула и виновато отругала себя.
- Неблагодарная, о тебе заботятся, как о родной. Хватит мечтать и слушать плетни.

На ночь читала своему благодетелю «Le Rouge et le Noir» господина Стендаля. Иван Иванович быстро задремал, а я не могла оторваться от книги. Сын плотника, возмутившийся против назначенного ему жалкого жребия. - Мне ли было не знать, что он чувствовал. Я глотала страницы, переживая за Жюльена, как за самоё себя. Его мысли были моими, его страдания причиняли мне боль. Словно не он, а я скрывала ото всех свою пылкую душу и каждый миг доказывала заносчивым аристократам, что достойна лучшей участи.

Книга закончилась за полночь. Полина, взятая из усадьбы, чтобы ходить за мной, давно уснула, и я долго возилась с платьем, путаясь в застежках и крючках. В комнате было холодно, так что зуб на зуб не попадал. Насилу избавившись от наряда, я с головой забралась под одеяло, порадовавшись, что хотя бы спальную Ивана Ивановича хорошо нагрели. Ему всё чаще неможется. Годы берут своё, а размолвки с Владимиром добавляют огорчений. И ссорятся они из-за меня.

Виноватые мысли не прошли бесследно. Ночью мне снился Владимир. Молодой барон медленно склонялся надо мной, а я смотрела в суровые серые глаза и не смела шевельнуться. Всё ближе и ближе. Лицо в лицо, так что жарко и душно дышать. Господи, чего он хочет? Я так и не узнала, в последний миг очнувшись ото сна.

За окном моросил холодный дождь, но в комнате было жарко. Полина возилась у камина, подкладывая дрова. На просьбу больше не топить, она хмуро огрызнулась:
- Не твоё дело! Владимир Иванович приказал! Не хочет, чтобы ты заболела, – я замерла и горько усмехнулась, услышав продолжение: - А то заразишь старого барона, а он и так плох. Иди, платье тебе помогу надеть.

Хотелось выбрать наряд попроще, но вчера Иван Иванович велел надеть его любимое розовое с неуютным декольте. Мрачная Полина возилась со шнуровкой, словно назло затягивая её потуже, и бурчала о выскочках, возомнивших о себе невесть что. Завидует мне и напрасно.

Кто я? Ni chair ni poisson! * Ни барышня, ни холопка! Перед отъездом конюх Никита, краснея, как девушка, признался мне в нежных чувствах и в том, что ради меня в лепешку расшибется. Славный он парень, добрый, работящий, но любить его не в моих силах. Не воспитывали бы меня дворянкой, не мечтала бы я о несбыточном и была бы в сто раз счастливей. А нынче мне одна дорога – в актрисы, о которых болтают такое, что уши краснеют от стыда.

Вспоминая несчастного Жюльена, которому тоже не приходилось выбирать, я услышала, что вечером буду выступать, и села повторять романс, предаваясь грустным мыслям. Надо же было Владимиру явиться именно в тот миг, когда перед моими глазами стоял дерзкий Сорель поучающий надменную Матильду де Ла-Моль.

Как говорила моя гувернантка мадам Лаваль: «L''homme est son plus grand ennemi».** Начиталась романов, заигралась. Поздно плакать и локти кусать. Жаловаться не на кого! Сама напросилась, намекнув вспыльчивому барону, что он боится строгого отца. А Владимир не трус и не боится никого и ничего. Он скорее умрет, чем отступит. Себя не пощадит, не только зарвавшуюся холопку. Кто я для него? Подделка, стекляшка. Крепостная, отнявшая любовь отца.

Неужели он станет меня пороть? Ещё не поздно отбросить гордыню и вымолить прощения, - подсказывает рассудок. Но бес, сидящий во мне, упрямо нашептывает: – Ты теряешься в догадках, почему Владимир не дает тебе прохода, почему с тобой одной он безжалостен и груб, почему считает каждый промах, каждый шаг? Вот шанс узнать, что таится в сердце у барона. Неужели струсишь, и он с полным правом станет величать тебя пустышкой? Нет, лучше смерть, чем его снисходительная усмешка!

Пальцы дрожат и не могут справиться с застежками на платье. Звать Полину нельзя. Она сразу заподозрит неладное. У кого спросить, как порют крепостных? Добрый Иван Иванович защищал меня от всех волнений. Знаю только, что у нас в поместье крепостных наказывают, но редко и за серьезные проступки, а женщин вовсе не секут. Корфы – добрые помещики, не то что Долгорукие, - говорит Варвара.

Побежденное платье упало на пол. Стою перед зеркалом и думаю, что надеть? На лице одни глазищи. Кажется, от страха я сошла с ума. Наряжаюсь на порку. Нечего гадать, надену сарафан, волосы заплету, сверху теплую шаль, prendre son courage а deux mains*** – всё готово. Осталось пробраться не увиденной никем, чтобы не судачили, что мамзеля старого барона ходит на конюшню с молодым.

Как ни странно, дом вымер, а я малодушно мечтала, чтобы меня заметили, остановили. В конюшне тоже пусто. Пахнет свежим сеном, привезенным из деревни. Сажусь на охапку в дальнем углу. Лошади тихо пофыркивают. В узкое окно светит проглянувшее солнце. А мой мучитель не идет.
----------------------------------------
* Ни рыба, ни мясо.
** Самый большой враг человека - он сам.
*** Собраться с духом


Продолжение

Hosted by uCoz